Індустріалка - новини Запоріжжя

Запоріжжя
Узник фашистского концлагеря Евгений ГАВРИН: «Блохи и вши заедали живьем. До сих пор чувствую этот зуд»
Поделиться

ЭНЕРГОДАР

Когда бывало жутко холодно, мама, как наседка, велела нам залезать под ее юбку – у нее была большая, длинная юбка, перешитая из шинели. Мама садилась, а мы, как цыплята, ныряли под эту юбку и таким образом спасались от холода

Узник фашистского концлагеря Евгений ГАВРИН:  «Блохи  и вши  заедали живьем.  До сих пор  чувствую этот зуд»Международный день освобождения узников фашистских конц–лагерей – скорбная дата  календаря. И тем не менее, о ней надо говорить, чтобы сохранить память о миллионах невинно погибших в фашистских концлагерях, окружить теплом и вниманием тех, кто тогда выжил.

Евгений Григорьевич Гаврин не понаслышке знает, что такое жизнь в концлагере, и многое может рассказать об этом периоде, который совпал с его детством. Не скрывая своей радости, Евгений Григорьевич говорит, что тронут тем, что впервые за многие десятилетия городская власть вспомнила о нем как узнике фашистского концлагеря – его  навестил городской голова Игорь Наумичев с пожеланиями здоровья и долголетия, с цветами и подарком.

83–летний Евгений Григорьевич встретил меня, жалуясь, что не совсем хорошо себя чувствует, из–за этого пару дней не выходил на прогулку. Он живет один, дети и внуки, которые тоже живут в Энергодаре, навещают его, но не так часто, как ему хотелось бы. Но Евгений Григорьевич не в обиде – понимает, что у каждого своя жизнь, заботы, проблемы. Говорит, главное, чтобы у родных  все было хорошо, тогда  и ему легко дышится. Хотя дышать в его прокуренной квартире непросто.

На вопрос, не много ли курит, ответил так:

– Одна радость осталась. Не могу же я себе в этом отказать.

– Евгений Григорьевич, расскажите о себе.

– В двух словах не расскажешь о том, что прожито за 83 года. Много всего в памяти, что–то, конечно, призабылось, а что–то будто вчера было. Я родом с Брянщины, из села Вздружное. Село небольшое, всего шестьдесят дворов. Наш дом стоял на краю села, прямо возле леса. Мне было 11 лет, когда фашист вероломно нарушил мирную жизнь советского народа. Через неделю после начала войны в селе остались только дети, женщины и старики, всех мужчин забрали на фронт. Отец тоже ушел воевать, забота о трех малолетних сыновьях легла на плечи мамы. Мы, дети войны, взрослели не по годам.

– В начале войны брянские леса стали крупнейшим районом партизанского движения. Вы не партизанили?

Узник фашистского концлагеря Евгений ГАВРИН:  «Блохи  и вши  заедали живьем.  До сих пор  чувствую этот зуд»– В брянских лесах действовали отряды и соединения орловских и курских партизан, базировались украинские партизанские соединения Ковпака, Фёдорова, Сабурова. Многие из местных, кто не воевал, партизанили. Все, как могли, работали на фронт, на победу.

Мы, мальчишки, обслуживали военный аэродром, который соорудили в нашем селе. Почти в каждом дворе была лошадь с бричкой. Нам сообщали, что прибудет самолет, мы ехали на аэродром и дежурили. Груз, который привез самолет, мы должны были перевезти на перевалочную базу. В основном, это было оружие и продовольствие. А обратно на самолет доставляли раненых партизан и детей–сирот.

Когда врагу стало туго под Сталинградом, он продвинулся до Десны. Река протекала мимо нашего села. Аэродром перенесли дальше, в другое село, через Десну. И тогда из нас сформировали небольшой партизанский разведотряд. Наша задача заключалась в том, чтобы переплыть на резиновой лодке в то село, где дислоцировался аэродром, якобы в гости к родственникам и разузнать все: где находится штаб, где собираются немцы, где стоит пушка, пулемёт… В общем, всё, что удалось разведать, мы сообщали партизанам, а те ночью нападали и громили врага.

– Было страшно?

– Нет, не было. Наоборот, очень хотелось помочь взрослым выгнать побыстрее врага. Немцы пытались уничтожить партизанские соединения, которые активно действовали в его тылу. Часть партизан ушла глубже в лес, многие погибли в стычках с врагом. Когда фашисты ворвались в наше село, всех жителей согнали в центр села. 19 человек расстреляли сразу, остальных погнали на станцию, загрузили в вагоны и отправили в Брянск, в концлагерь.

– Сколько лет вам было тогда?

– В лагерь мы попали в сентябре 1942 года, а в ноябре мне исполнилось 12 лет. В концлагере оказалась вся моя семья – мама, младшие братья, дедушка, некоторые родственники, в общем, все односельчане, которые не погибли от фашистской пули.

– Чем запомнился вам конц–лагерь?

– Тем, что постоянно сильно хотелось кушать. Нас держали в бывшем зернохранилище. Людей там было очень много, спали все на полу, случалось, что прилечь было негде. От холода немного спасал деревянный пол. Когда бывало жутко холодно, мама, как наседка, велела нам залезать под ее юбку – у нее была большая, длинная юбка, перешитая из шинели. Мама садилась, а мы, как цыплята, ныряли под эту юбку и таким образом спасались от холода.

Помню, что люди постоянно менялись в лагере. Всех, кто был покрепче, отправляли в рабство в Германию, многие умирали от голода, холода, слабости. Через какое–то время из Брянска нас переправили в Курскую область. Нашей семье повезло – мы все уцелели. В лагере мы пробыли год. В октябре 1943 года нас освободили, и мы вернулись домой, в свое Вздружное, от которого, правда, осталось одно пепелище. Дедушка вырыл землянку, и мы вместе со своими родственниками – восемь человек – жили там долгое время. Не было одежды, обуви, еды – ходили в уцелевшие села побираться. Но даже не эта нищета врезалась в память – блохи и вши просто заедали живьем. Кажется, до сих пор чувствую этот зуд.

– А День Победы, каким он был для вас?

– Для нашей семьи этот великий праздник был омрачён горестным известием. Именно в тот день пришла похоронка на отца. На войне он был связистом. Отец погиб в Латвии, там, в братской могиле, он захоронен. Я бывал на могиле отца.

– Как с Брянщины вы попали в Энергодар?

– Осваивал целину, потом перебрался к армейскому другу в Днепропетровск, а когда началось строительство Запорожской ГРЭС, устроился водителем на стройку, где и проработал до выхода на заслуженный отдых.

– Вспоминаете те страшные годы?

– Стараюсь не вспоминать, в них не было ничего хорошего, чтобы хотелось помнить. Через полстолетия Германия решила извиниться перед узниками концлагерей, предложив в качестве моральной компенсации денежное вознаграждение. Из обещанных 20 тысяч марок я получил четвертую часть. Эти деньги положил в кредитный союз «Дар», который лопнул, как мыльный пузырь. Вот уже полтора года через суды стараюсь отвоевать деньги, которые берег себе на старость, на лекарства.

 


Комментарии читателей