Индустриальное Запорожье - новости Запорожья

Запорожье
Запорожский ребенок, увидев бомбу, закричал: «Ой, корыто летит!»
Поделиться

До войны, во время войны и после войны мы жили на острове Хортица. В войну жили, как на вулкане: вначале фашистские бомбежки, потом взрывы мостов и плотины — остров дрожал, как при землетрясении. Во время оккупации наши самолеты чуть ли не ежедневно бомбили мосты, которые немцы достраивали.

Запорожский ребенок, увидев бомбу, закричал:  «Ой, корыто летит!»Мы, дети, уже без страха смотрели на наши самолеты и видели эти падавшие бомбы, но ни одна не упала на мост — падали или в воду, или на остров. Мы жили возле самого моста, и бомбы, казалось, падали на наши головы.
Однажды 5-летний братик Толя увидел бомбу, падающую из нашего самолета, закричал: «Ой, корыто летит!!!» — и обхватил меня за ноги руками. Чтобы описать все ужасы войны, которые мы пережили, не хватит бумаги…
Во время войны отец мой погибал дважды. Узнав, что в Днепропетровске находится 18 тысяч наших военнопленных, мама берет папин костюм, идет в село, меняет его на кукурузу, дома мы эту кукурузу перемалываем на драчке, сделанной из снаряда, и варим кашу. Мама оставляет нас, троих детей, и идет пешком двое суток в Днепропетровск.
Когда вечером пленных гнали с работы, она неожиданно встречает знакомого, который был с отцом в одной камере.
Но отца немцы уже не выгоняли на работу, он лежал весь седой (в 35 лет!!!) и пухлый на цементном полу.
На второй день пленные вывели отца под руки, и мама его не узнала. Отец долго расспрашивал о детях, о родных, и только тогда она поняла, что это наш отец. Мама ходила в Днепропетровск четыре раза пешком — двое суток туда и двое назад.
Мама подкормила немного отца, он чуть-чуть окреп и бежал из плена, с мамой они встретились на полпути по дороге домой. Дома мы, дети, отца не узнали. Он в свои 35 лет был страшным стариком — седым, пухлым…
Отец боялся, что меня и его немцы отправят в Германию. Спустя немного времени он, чувствуя, что вот-вот немцам конец, делает повозку на двух колесах. Бросили туда мешок (не помню с чем), и отец с мамой потащили, а мы, дети, шли следом.
Мы шли от села к селу, ночевали в поле, в скирде соломы, за все эти два или три месяца ни разу не умывались, не раздевались. Я, 12-летняя, умоляла младших братиков — 5 и 9 лет — чтобы они просили в деревне что-нибудь поесть. На что мне средний братик Витя говорит: «Ты хитренькая, почему ты сама не идешь просить, а посылаешь нас?». Я тогда, помню, расплакалась, и отвечаю ему, что я девочка и мне стыдно просить.
Так мы добрались на своих двоих далеко за станцию Апостолово. Добрались до какой-то деревни, и мама в крайней хате попросилась переночевать. Хозяйка была чем-то встревожена и пустила нас только в сарай.
Вечером мы все улеглись на солому. Вдруг в 4 утра небо озарилось снарядами. Мы перепугались, подумав, что это немцы делают облаву.
Мы в сарае положили отца, засыпали его соломой и все трое легли на него.
А оказалось, что мы попали на передовую линию огня. Страшная стрельба длилась более 5 часов, и уже к 10 утра мы услышали русскую речь — в рупор говорили, что все беженцы должны немедленно вернуться назад. Снова мы потащили свою коляску на гору, где оказалась не одна сотня беженцев: кто с ведром, кто с корзиной, кто с мешком на плечах. Страшно было на это смотреть.
А по дороге назад в одном месте, прямо на дороге, был военный пункт, где всех мужчин забирали в армию. Забрали и отца. Он погиб в Западной Украине в 1944 году. Когда вернулись на остров Хортица, нашу землянку уже заняли. Мы попросились к каким-то людям и жили у них в кладовке.