Индустриальное Запорожье - новости Запорожья

Запорожье
В книге ветеран-оуновец из Запорожской области поделился своим видением террора
Поделиться

В книге ветеран-оуновец из Запорожской области поделился своим видением террораЖизнь 86-летнего Богдана Юськива – галичанина по рождению, связавшего жизнь с Запорожским краем, полна зигзагов. В юности оказался в рядах украинских националистов. Опасные задания, арест, суд, лагеря, в том числе чудовищный «Бутугычаг» с урановыми рудниками – все это Богдан Дмитриевич изложил в автобиографическом романе «Терор. День перший. День другий».
— Работал между домашними хлопотами, а как только трава зазеленеет, тут уж не до романа, так что лет восемь писал, наверное, – рассказал седовласый пенсионер в вышиванке. – Хотел показать, что мы, галичане, не какие-то там дикие, некультурные люди, как нас кое-кто пытается изобразить.

В разговоре с корреспондентом Богдан Дмитриевич, несмотря на девятый десяток и лагерное прошлое, выглядел довольно бодрым. Но, увы, через несколько недель его не стало.
Наша беседа, выходит, оказалась последним штрихом к сочным воспоминаниям человека, пережившего не один удар судьбы.

Поляки, «советы», фашисты

В книге ветеран-оуновец из Запорожской области поделился своим видением террора
Богдану 26 лет. Фото со справки об освобождении. С ее выдачей, как и с самим освобождением,
в лагере не спешили, проволынив документ целый месяц

Богдан Юськив более полувека прожил в Новониколаевке Мелитопольского района. Браться за перо не собирался. Но внучка Катерина, получив задание в школе рассказать о своем роде, поставила в тупик: «Діду, хто ви?». А потом Богдану Дмитриевичу товарищ посоветовал изложить воспоминания на бумаге, тогда-то он и «взялся за авантюру».

Когда появился компьютер, читал внуку, и тот набирал. Но получалось не очень складно. Стал набирать сам.

Жизнеописание потянуло на 900 с лишним книжных страниц, дополненное стихами, снимками, картинами самого Богдана Дмитриевича. Поделен роман на две части: в первой – детские и юношеские годы в селе Поточище – тогда это было Станиславское воеводство Польской Республики, а сейчас Ивано-Франковская область Украины.

— В семье я был шестым ребенком, – вспоминает собеседник. – У нас было свое хозяйство, и так как земли было мало, отец резал свиней на продажу. Он имел лицензию, поляки без санитарного свидетельства не разрешали таким заниматься. Потом пошла мода табак выращивать, за новые сорта хорошо платили, но с ним было много нудной работы. Еще отец держал молочарню, шил кожухи парадные и сардаки – верхнюю суконную одежду, а мама занималась домашней работой. Она была грамотной, и нас, детей, с книжками познакомила. Я тут похвалюсь: читать начал уже в 4 года, и в школу мы ходили.

Спокойная жизнь семьи Юськив закончилась, когда пошла смена власти – сначала «советы», их сменила гитлеровская оккупация.

— Наша семья не пострадала, а других раскулачивали, забирали скотину, – описывает Богдан Дмитриевич. — Но я-то был в 1939 году еще ребенком, потому не ощущал изменений. Мы ж не спрашивали маму, где она берет хлеб. Но он у нас никогда не кончался. Отец был такой человек, что раз были дети, их надо кормить, одевать, поэтому работал везде и много. Голодали мы в 42-м году, зимой, потому что отец за два года до этого записался в колхоз. А в 41-м пришли немцы, и все, что было сообща посеяно, забрали – колхозники остались на бобах.

Арест. Молил Бога, чтобы не засветилась настоящая организация

В книге ветеран-оуновец из Запорожской области поделился своим видением террора

В романе Богдан Юськив без пиетета отзывается обо всех режимах, при которых пришлось жить ему и землякам, используя яркие выражения: «московські песиголовці», «притон енкаведістів», «большевицька зараза», «озвірілі фашисти», «наш гебільскомісарус, здох би він був ще маленький», «нові визволителі принесли новий кодекс терору». Упоминает о пацификации – акции польского правительства по «усмирению» непокорных галичан: «Придушували, нищили все свідоме, українське».

Есть в книге и сцена зачитывания в Поточище «Акту відновлення української держави» – в начале 40-х.

— Сколько себя помню, меня донимал один вопрос: «Почему всегда нами кто-то правит – то поляки, то немцы, то австрияки, то москали?» – отмечает Борис Дмитриевич. — Все приходилось слышать, как было при тех, как при других. Я возмущался: «Как можно это терпеть?!».

Отклик своих мыслей паренек нашел среди сторонников Организации украинских националистов (ОУН).

— На первых порах на пункте связи в селе дежурил, с полуночи до утра. Нужно было или своего человека провести тропинками тайными, или информацию передать. Когда начал выходить за село на задания, уже была инструкция живым не попадаться. Для этого у меня граната была, «репанка». Позже уже спецкурьером стал, но боязни не было, хотя и знал, что на каждом шагу, в каждом хуторе – гарнизон стоит, рейды проводят спецотряды. Были и чекисты, переодетые в бандеровцев, к ним попасть – проще пареной репы!

Богдан из всех передряг выходил сухим из воды, а под монастырь подвел односельчанин Иван, который уговаривал примкнуть к своей ячейке националистического толка. Ее раскрыли «органы» и арестовали и участников, и тех, кто с ними общался.

— Следователи чего только на меня ни вешали, спрашивали: «Имеете оружие?», «Убивали советских людей?», «Уничтожали советское имущество?» – перечисляет Богдан Дмитриевич. — Я отвечал, что нет, и молил Бога, чтобы не всплыла настоящая организация. Хотя своих людей я выдать не мог, ведь связным я своего имени не говорил и у них не спрашивал. Но могли бы выбить маршруты, допустим. Но следователи ни до чего не докопались, не узнали, что я и летучки, и прокламации в селе выпускал.

Окурок был дороже пригоршни золота

8 марта 1949 года над Богданом Юськивым состоялся суд, который он сам назвал комедией. Правда, срок для 19-летнего юноши оказался нешуточным – 25 лет лагерей за измену родине и контрреволюционную деятельность. А за дерзкое поведение на заседании заключение должно было начаться с полугодичного пребывания в карцере.

— В Магадан мы приехали на годовщину тяптяпской революции, – так с иронией Богдан Дмитриевич назвал октябрьское восстание. — Дорога на Колыму заняла более полугода. Одежда моя – для солнечной погоды, а там уже был морозяра, зима лютущая! Посиди целую ночь под вахтой! Нас конвой никак не мог пересчитать, все не сходилось, только под утро запустили в зону. Но это была только пересылка, оттуда нас по лагерям раскидали. Я попал на прииск «Спокойный».

Но название оказалось обманчивым, лагерь был всеколымский штрафной, сюда присылали каторжников и неисправимых рецидивистов. В таком окружении украинцу приходилось добывать золото.

— Попадало его в руки много, – объяснял Богдан Дмитриевич. — Вольнонаемные – маркшейдеры, подрывники, инженеры – если нужно, металла драгоценного себе наберут, сколько хотят. Конвой тоже возьмет. А нам зачем? Вы не купите за это золото ничего, не продадите, потому что из зоны не выйдете никуда! От прииска километров 300-350 до другого поселения. Окурок был дороже, чем пригоршня золота!

На «Спокойном» практически не видел солнца, выгоняли на работу затемно, затемно и заканчивалась смена. Попробуй не выполни норму – лишат хлебной пайки не только тебя, но и бригаду. А не хочешь работать как надо – в карцер. Побывал в нем Богдан Дмитриевич не раз, была и попытка «пришить» новое дело, и перевод на вольфрамо-урановые рудники «Бутугычага». Здесь едва не случилось непоправимое.

— Был в изоляторе, а это просто пещера, выдолбленная в вечной мерзлоте, и так задубел от холода, что меня приняли за мертвого, вытащили и в куче трупов бросили, – нехотя вспомнил об ужасном эпизоде Богдан Юськив. – Но прежде чем тела вывозить, им пробивали черепа ломиком, чтобы не убежал никто. А завизировать факт смерти должен был лагерный врач, деловод, дежурный старший «топтун». Они должны были поставить подписи, что такой-то номер «списан». Мне по-
везло – медик услышал, как я бормочу: «Нєх жиє Польська радзєць-ка!» Это меня и спасло, но я долго в себя приходил и память потерял.

Свобода свободой, но КГБ присматривал

После выздоровления Богдан Юськив оказался в зоне «Д-2» в поселке Мяунджа, где строилась самая большая на Колыме теплоэлектростанция. Здесь он узнал о смерти Сталина, дождался послаб-ления режима, а потом и освобождения – документ об этом ему вручили 15 марта 1956 года.

Отсидел Богдан Дмитриевич семь лет из четвертьвекового срока. Только на три дня смог попасть домой, на Ивано-Франковщину, а потом вынужден был искать новое пристанище – как неблагонадежного милиционеры выпроводили его с малой родины. Богдан Юськив оказался в селе Маковка Приазовского района, где женился на переселенке с Брянщины Анне.

— А потом мы в Шульговку (старое название Новониколаевки) решили перебраться, приехал сюда с сыном в колхозной конторе машину справить, – припомнил обстоятельства переезда Богдан Дмитриевич. – Дождался голову, тот дал «добро», заодно и хлеба мне выписал. Я за ним в комору, она рядышком, подал накладную, а мне: «О, понаезжали бандеры тута!» А я и не знаком еще ни с кем и ни словом не обмолвился.

И хоть Богдан Юськив никоим образом свободолюбивых настроений не выказывал, под колпаком «у органов» оставался не один год, да и словечко «бандеровец» не раз звучало в спину. Дочка Светлана вспоминает, что кагэбисты регулярно вели беседы с колхозным руководством, выясняли, не затевает ли бывший зек чего-то, не будоражит ли народ. Но Богдан Дмитриевич вел жизнь добропорядочного семьянина, работал, да еще рисовал .
— С папой дружила учительница Екатерина Пивень, и уговорила она его расписать кабинет украинского языка, – рассказала Светлана Богдановна. — Получился Шевченко на всю стену и сцены из его произведений. И похвалилась такой красотой Екатерина Степановна перед чиновниками из районо. Так заставили сдирать!

И этот, и другие эпизоды жизни Богдана Юськива – долгожданная реабилитация с выплатой компенсации за конфискованное имущество, организация поездок школьников на родную Галичину, роспись стен храма и пение в хоре, помощь этнографическо-краеведческому кружку могли бы стать «Днем третім» в романе.

Но судьба остановилась на двух.


Комментарии читателей