Индустриалка - новости Запорожья

Блог Шилина
Пошли в журналистику!
Поделиться

С недавних пор я взял и «ударился в мемуары». Как никак — уже почти 37 лет работы в газетах, в штате, не считая до этого почти десять лет сотрудничества «нештатником». Наверное, решил я, пора рассказать молодым журналистам и тем, кто ими надумал стать, как мы, старшее поколение журналистов, в свое время выбирали профессию. К тому же, и повод есть — приближается День журналиста, который будем отмечать 6 июня.

Никаких общих рецептов тут нет. У каждого свой путь. Впрочем, и за чужим в таких случаях проследить бывает нелишне.

«Мемуар» 1-й.
Выбор сделан!

Я бы еще сто лет собирался написать о том, как это случилось — попасть в журналистику и задержаться в ней на тридцать лет и три, четыре года… Но в прошлом году было уже 36 — и меня потянуло на «мемуары».

До восьмого класса я, как, наверное, и многие школьники, о будущей профессии не задумывался, что естественно — рано еще. Но поскольку у нас в Запорожской области в селе Великая Знаменка школа была восьмилетняя, то после восьмого класса надо было или куда-то поступать — в техникум, ПТУ, или идти в девятый класс средней школы. Она была в центре села, за пять километров от моей восьмилетней. В любом случае — идти в девятый или поступать в техникум — нужно было менять привычное устройство жизни. Через речку, вернее, через Каховское море, в Никополе был металлургический техникум. Многие из нашей школы поступали туда — ближе к дому. Об этом и я подумывал. Но, честно говоря, металлургом стать и не помышлял.

Потом задумался — а чего я вообще хочу? Полистав справочник, были тогда такие — для поступающих в техникумы и отдельно — в вузы, нашел то, к чему, как мне казалось, уже был готов. Это был корректорский техникум в славном городе Ленинграде. Один, кажется, на весь Советский Союз. Правда, посмотрел, подумал, что подходит, и забыл. Наверное, уже тогда я понял, что профессия корректора больше для женщин предназначена.

Короче говоря, к концу восьмого класса голову себе ломать насчет «кем быть?» я перестал — решил, что еще два года в школе не помешают и ситуацию к концу десятого класса прояснят. Наверное, тут сыграло роль еще и то, что пребывание с первого класса по восьмой в статусе отличника учебы подогревало здоровое честолюбие — я, значит, в техникум, а в институт кто-то на мое место поступит? Нет уж! У нас, в сельской школе, отличные учителя — что по математике, что по русскому или украинскому языку. А по географии в пятом классе я вообще занял первое место на районной олимпиаде, потом аналогично — на областной, и на весенних каникулах в 1965-м был на республиканской олимпиаде в Ялте. Все удивлялся, почему это такие темные, грозовые, тучи прямо из земли растут — а это были горы!

В свое время мысль о профессии корректора была мимолетной. Я совсем не собирался ее выбирать. Просто подумал, листая справочник для поступающих в техникумы, что к этой профессии я, можно сказать, наполовину, если не на все восемьдесят-девяносто процентов, готов.

Учителем русского языка и литературы у нас была Дарья Ивановна Бородай. «Жи» и «ши» пишется с буквой «и» — это понятно. Но она нас заставила, вернее, поощрила выучить и все остальное. А чем? Тем, что, не заглядывая в учебник, по каждому случаю правописания называла номер параграфа, который следует выучить. Чтобы сделанные в диктанте ошибки не повторять.

Моя школа — газета «Комсомольская правда» 70-80-х годов. По ней можно было учиться писать. Настоящими «звездами» журналистики были в «Комсомолке» — Василий Песков, Юрий Рост, Инна Руденко, Леонид Репин, Александр Шумский, Ольга Кучкина, Владимир Снегирев, Геннадий Швец, Юрий Щекочихин. И еще долго можно перечислять.

… После десятого класса, напрочь забыв, что когда-то интересовался профессией корректора, я поступил в Одесский политехнический институт на механико-технологический факультет. Специальность — «Машины и технология литейного производства». Два курса там проучился. Но где-то через три месяца еще на первом курсе я понял, что «не туда попал».

В политехническом институте я так и не прижился. И потом, как говорила в известном фильме героиня актрисы Валентины Теличкиной, меня захватила журналистика. Где-то с первого курса политеха я стал ходить в одесскую молодежную газету «Комсомольська іскра», которую редактировал Борис Федорович Деревянко, а заведующей отделом науки и учебных заведений там была Ирина Федоровна Пустовойт. Для меня, 17-летнего студента, она, конечно, была Ириной Федоровной, а ей-то было в то время всего 24 года.

Мы, студенты-нештатники, получали от нее задания, ходили в рейды по студенческим общежитиям — при редакции тогда работала Школа молодых журналистов (ШМЖ), которую вел заведующий отделом писем Семен Адамович Лившин, в то время уже знаменитый одесский кавээнщик.

В «Искре» были первые уроки журналистики и самые счастливые годы. Редакция располагалась на улице Пушкинской, можно было из кабинета выйти на балкон и видеть внизу суматошную и одновременно размеренную жизнь города.

В 1972-м году, на втором курсе политеха, я надумал бросать институт — правда, уже и надумал, куда буду переходить. Из ОПИ — в ОГУ, из Одесского политехнического института в Одесский государственный университет. Там, на балконе над Пушкинской, в редакции «Комсомольскої іскри», помню, меня долго убеждали, что не стоит бросать институт. Заведующий отделом культуры Евгений Михайлович Голубовский, с подачи Ирины Федоровны Пустовойт, рассказывал мне, что в газете больше ценятся те корреспонденты, которые не журфак окончили, а любой другой вуз, плюс хорошо, если поработали по специальности. Тогда в газету они придут не только со своим «литературным даром» (он, не зависимо от института, или есть или отсутствует), но еще и со знаниями профессиональными, житейскими, с жизненным опытом. Это для газеты, втолковывали мне, будет гораздо более ценным. Мысленно с этими доводами я соглашался, но бросить институт уже был твердо настроен.

В «Комсомольську іскру», а потом и в «Вечернюю Одессу» (в 1974 году ее редактором был назначен Борис Деревянко и вслед за собой «увел» 80 процентов состава «Искры») мне хотелось приходить каждый день. Но это была бы «наглость» — ты чего сюда пришел?! Да и стесненительность действовала. Как это? Пришел просто так? Поэтому, чтобы оправдать свои приходы, я вынужден был писать какие-то заметки, статьи или репортажи, хотя это и громко сказано. Но главное — принес. Значит, имею право там, в редакции, находиться. За это время мне было интересно увидеть в редакционном коридоре кого-то из сотрудников, услышать, о чем они говорят. В конце концов, проникнуться «духом редакции». Это для меня, наверное, тогда было самым главным — такие вот университеты.

Честно говоря, до сих пор не представляю, что такое «специальное журналистское образование». Теория и практика советской печати? — очень нравилось мне это название одной из дисциплин на факультете журналистики. Сейчас, наверное, «теория и практика» какой-нибудь другой печати. Спорить, конечно, не буду. Если есть факультеты журналистики, значит, они, наверное, нужны. Может, не в таком количестве, как сейчас. Говорят, у нас в Запорожье даже в техническом университете есть факультет журналистики. Не удивлюсь, если во всех ПТУ, именуемых колледжами и высшими ПТУ, завтра тоже откроют факультеты журналистики. Интересно было бы проследить, сколько выпускников таких факультетов работают в СМИ — подозреваю, что процент будет очень маленький.

А политех я все-таки бросил. На втором курсе перед летней сессией забрал документы. В райвоенкомате удивлялись: «Мы же тебя в армию заберем!» — «Забирайте». — «Так весенний призыв закончился». — «Хорошо, заберете осенью». Но в августе я сдал вступительные экзамены в ОГУ — Одесский государственный университет имени И.И. Мечникова, на филфак, русское отделение. На фольклорную и диалектологическую практики после двух первых курсов я еще ездил — по селам Одесской области. А как только приблизилась школа — пионерская практика, учительская, я ушел в газету.

Деканом у нас был Иван Михайлович Дузь, писатель и литературовед, который сам частенько любил печататься в одесских газетах, поэтому он студентов, которые уже сотрудничали с газетами, радио и телевидением, туда на практику отпускал охотно. Так что в «Вечерней Одессе» получал я свое, так сказать, журналистское образование. Чему-то, наверное, научился — в первую очередь, практике. А еще читал «Комсомольскую правду» — в 70-80-е годы там работали лучшие в Советском Союзе журналисты. Мне кажется, это самый продуктивный метод учебы — читать чужие хорошие материалы, «примеряя» их на себя.

«Мемуар» 2-й.
Не симулянт, просто школу подводить не хотел

Насколько важно для журналиста быть грамотным? Желательно, конечно. Грамотно писать — это, как бы, само собой разумеется. И этому не в институте учат, а еще в школе — морфология, синтаксис, диктанты всякие, сочинения. Да и стыдно же, если твою безграмотную писанину будет кто-то, кроме тебя самого, читать.

Как я уже говорил, у нас была хорошая учительница русского языка и литературы. А учитель физики Николай Родионович Ермаков здорово нам рассказывал про Ньютона, Архимеда и Эдисона, но в конце урока всегда оставлял 5 минут — для рассказов «о жизни». Это были короткие изложения случаев из его, и других людей, жизни – и выводы из них. Запоминалось еще лучше, чем закон Ома!

Например, рассказывал он такой случай. Может, и из своей жизни. Парень с девушкой встречался и готов был уже на ней жениться. Но потом они на время расстались – общались по переписке. Когда он получил от нее первое письмо и в нем насчитал больше десятка примитивных грамматических ошибок, любовь закончилась – они со временем расстались. Николай Родионович таким образом нас воспитывал – мол, не только физике, но и «грамотехе» учитесь!
Может, и не следует быть совсем уж категоричным. Кто-то пишет без ошибок, но не умеет решать квадратные уравнения. А тот, кто уравнения щелкает, как семечки, пишет совершенно безграмотно. Журналист «Комсомольской правды» Ярослав Голованов, кстати, выпускник МАИ — Московского авиационного института, а не журфака, который всю жизнь писал о космосе, как-то признался, что писал жутко безграмотно, и все его грамматические ошибки исправляли редакционные машинистки.

Если по поводу грамотности еще можно спорить, или оправдываться, то внятно «два слова связать» журналист обязан. Мне в «Вечерней Одессе», куда в студенческие годы приносил заметки, заведующая отделом науки и учебных заведений Ирина Федоровна Пустовойт постоянно говорила: «Над материалом надо мучиться. А у тебя этого не было. Запомни: если ты, когда пишешь, будешь мучиться, то читателю будет легко читать. А если ты будешь писать легко (как попало), то потом читатель будет мучиться». Универсальная формула!

На четвертом-пятом курсах в «Вечерней Одессе» я печатался довольно активно. Но когда после защиты диплома (я почему-то взял тему — «Термины фотографии в современном русском языке», может, потому, что к каждому своему газетному материалу сам делал снимки) подошло дело к распределению, то декан совсем забыл, что все практики я проходил в газете, а не в школе. Что такое распределение, сегодняшние студенты, наверное, и не знают — после вуза три года обязательно надо было отработать там, куда тебя пошлют. Нас всех посылали… не куда-нибудь, а в школу.

Редактор «Вечерней Одессы» Борис Федорович Деревянко мне сказал: «Мы бы и хотели взять тебя на работу, но не можем. По той причине, что газета сама пишет, что выпускники должны доезжать до места распределения».

Направление я получил во Фрунзовский район Одесской области — в среднюю школу села Затишье. Но в районо приехал 30 августа. Заведующий районо мне сказал: «Ты бы еще 31-го приехал!» — «Так, значит, на мое место вы уже взяли учителя?» — «Конечно, взяли» — «Вы подпишете мне открепление?» Но не тут-то было. Зав. районо сказал, что в каком-то другом селе есть восьмилетняя школа, и там учителя русского языка и литературы все еще нет. «Село хорошее. Оттуда каждый день ходит автобус в райцентр», — расписывал мне заведующий все прелести нового назначения. А я подумал — в райцентр мне зачем из села ездить? Прогуляться? И не говорит, что раз в день — каждый день! С тем я и уехал из Фрунзовки.

Хорошо, что мой товарищ и земляк (из Великой Белозерки Каменско-Днепровского района, а я из Великой Знаменки) Володя Бехтер, окончивший наш филфак (украинское отделение) годом раньше, жил в общежитии один в комнате — его после учебы оставили работать редактором университетской многотиражки «За наукові кадри». У него в комнате я жил еще два месяца — до конца октября.

Все это время, конечно, искал работу — в районных газетах Одесской области. Почти везде нужны были журналисты, но везде просили одну и ту же «справочку» — открепление от распределения. Тогда с этим было строго. Коль потратила страна родная средства на твое обучение, значит, ты должен три года отработать там, куда тебя страна пошлет.

Один день в том октябре 1977 года я даже проработал в штате городской газеты «Днестровская правда» в Тирасполе.

Как занесло меня в Молдавию? В Бендерах живет мой студенческий товарищ Валера Валавин. Во время экзаменационных сессий мы частенько ездили к нему домой — готовиться к экзаменам — два часа на дизеле от Одессы. Валерина мама готовила нам завтраки-обеды, полдники и ужины, чтоб только не отвлекались. Коронным блюдом, как представлял его Валера, была мамалыга — «Ты такого еще никогда не пробовал!» Ну, да — у нас ее не готовят. Ответный восторг я сдержанно высказывал — ну, мамалыга, ну, из кукурузной муки. Но к мамалыге Валерина мама подавала нам обильную мясную поджарку. И это было, действительно, необыкновенно вкусно! Хотя я сейчас и одной мамалыги отведал бы. Без всякой поджарки.

В Бендеры я приехал, потому что Валера позвал. Его после филфака, где мы пять лет жили в одной комнате в студенческом общежитии, сразу же, без всякого открепления от распределения, взяли на работу в городскую газету «Победа» в городе Бендеры. А Тирасполь почти смыкается с Бендерами, минут двадцать ехать на автобусе. Валера мне позвонил, что в Тирасполе в городской газете тоже нужны журналисты.

Переночевав у товарища, я утром отправился в Тирасполь. Редактором «Днестровской правды» была женщина. Ей я отдал большой конверт, в котором у меня были собраны многочисленные газетные вырезки из одесских «Комсомольської іскри» и «Вечерней Одессы». А она тут же дала мне, так сказать, пробное задание. В Тирасполе, чужом для меня городе, нужно было в одной из школ найти преподавателя НВП — начальной военной подготовки, и написать о нем. Военрука я нашел быстро. И продуктивно с ним поговорил. Мне сказали, что с задания я могу вернуться в редакцию, показали кабинет и стол, где я могу написать материал. Но я не рискнул — попасть в незнакомую обстановку и впасть в ступор? А это весьма вероятно. Я побоялся, что из-за «ступора» — а ну-ка, попадите в совершенно чужую компанию! — или вообще ничего не напишу, или напишу то, что одобрят, но запомнят — проходняк, или вообще выбросят в корзину.

После встречи с военруком с мыслями в голове и записями в блокноте я нашел тихий тираспольский парк. Там стояли круглые, в прямом смысле, столы и вокруг них — удобные топчаны. Вокруг стояла уже золотая осень, и столы были засыпаны золотыми же листьями, кажется, платанов. Выбрав удобный стол, я сгреб с него эти листья, и сел, как за школьную парту. Или как за редакционный стол, за которым мне еще работать не приходилось. Было холодно. Кажется, я курил. Писал. И никто в этот парк не заглядывал — меня не беспокоили. Часа через два материал был готов. Что это было по жанру, до сих пор определить не берусь. Но я его принес в редакцию «Днестровской правды». Вечерело, я уехал в Бендеры.

На следующее утро редактор газеты меня спросила: «Я посмотрела ваши вырезки из одесских газет. Скажите, вас сильно правили?» — «Да практически не правили вовсе», — ответил я. И тут она мне сказала, что «вчерашний военрук» идет в ближайший номер, а я с сегодняшнего октябрьского утра 1977 года зачисляюсь в штат городской газеты Тирасполя, в отдел писем. Тут же она дала мне задание — сходить на спектакль театра кукол из Москвы и к концу дня написать о нем. Я сходил — актеры кукол по сцене носили в руках, тогда это было «авангардом», вернулся в редакцию и написал — уже не в парке, «на ковре из жёлтых листьев», а за своим служебным столом. Но вечером ко мне в кабинет пришла редактор, подписавшая и второй мой материал «с Тираспольщины», и грустно сообщила: «Я прочитала все ваши материалы и просмотрела все документы. Там не хватает одной бумажки» — «Открепления?» -«Да».

На том мы и расстались. Но уже через полгода, когда я работал в районной газете дома, на Запорожье, из Тирасполя пришло письмо — мол, без всяких откреплений возьмем на работу, возвращайтесь! Но я, действительно, был уже дома — в Великой Знаменке, с огорода видна Мамай-гора, а в Каменке-Днепровской, в райцентре, меня взяли на работу — в районную газету «Знамя труда».

«У меня нет открепления!» — кричал я в трубку нашему с Владимиром Бехтером «крестному отцу» в школьной, еще юнкоровской деятельности, ответственному секретарю «районки» Владиславу Шислеру. «Ну и что? Приезжай!» — ответил он. «А кем я у вас буду работать?» — «Какая тебе разница — приезжай!»
Так я и вернулся домой — в Каменку-Знаменку. И в районной газете проработал три года.

О том, что в школу, к которой нас в университете готовили, не попал, я никогда не жалел. Школы я как огня боялся. Что-то у меня случилось с голосом. «Один на один» говорить — пожалуйста. Но если выступать перед аудиторией, то все насмарку — меня никто не слышал. И я представил себе, как зайду в класс, где тридцать учеников, — и… что я им скажу? Кто меня услышит? И как такой «учитель» будет проводить уроки? Мне стало просто страшно.
В конце пятого курса я пошел в нашу студенческую поликлинику — к лору. Его звали Леонид Исаакович, фамилию уже забыл. «С чем пожаловали, молодой человек» — спросил он меня. — «Я хочу, чтобы вы дали мне справку об откреплении — у меня для школы нет голоса».

Леонид Исаакович, наверное, уже затурканный подобными обращениями-просьбами, мне ответил все равно довольно обидно: «Вы не можете — хотеть! Вы можете попросить меня…» Короче, он меня даже не осматривал. Просто выпроводил из кабинета, я и сам уже не хотел там задерживаться.

На следующий день в редакцию «Вечерней Одессы» к Ирине Федоровне Пустовойт, заведующей отделом науки и учебных заведений, где сотрудничал, я пришел расстроенный. А она искренне хотела мне помочь, хоть и ругала частенько, но уже видела, что меня можно взять на работу в газету. И тут она предложила такой вариант: «Я недавно брала интервью у оперного певца Николая Огренича, — он был тогда всесоюзной звездой. — Хочешь, договорюсь с врачом Одесского оперного театра, который проверяет и лечит голосовые связки певцов?» Ну, да — хочу.

Кабинет лора оперного театра был на первом этаже в полуподвальчике. Пожилая и доброжелательная женщина, по протекции Ирины Федоровны, приняла меня приветливо и дружелюбно. Горло начала смотреть, а потом и спрашивает: «Молодой человек! Вы кто будете по профессии?» — «Вроде как учитель — русского языка и литературы». — «Так вот я хочу вам сказать, что с такими голосовыми связками учителя обычно заканчивают свою карьеру. А вы только собираетесь ее начинать!» — «Да ничего я не собираюсь!» Добрая женщина-врач выписала мне какую-то справку, но сказала, что с ней я должен обратиться в нашу студенческую поликлинику — только там лор-врач может, на основании этой справки, вынести окончательный вердикт.

Я вспомнил Леонида Исааковича: «Вы не можете — хотеть! Вы можете попросить меня…» Короче, после этого и хотеть, и просить мне просто расхотелось. А слова лор-врача из оперного добавили какой-то внутренней убежденности и уверенности — я ж не просто симулянт, я советскую школу подвести не хочу! Своим «неучительским» голосом.

«Мемуар» 3-й.
Выдали репортёрскую сумку,
фотоаппарат «Киев» — и вперед!

Еще в школе, когда я начинал сотрудничать с районной газетой «Знамя труда» — а было это в 9-м классе — получил я как-то задание от ответственного секретаря редакции — дополнить письмо селькора из Великой Знаменки о механизаторе. Для этого надо было с ним встретиться. Понятно, что не на машине я к нему поехал, а «на перекладных» — автобусом. Пришел сразу в контору совхоза. Механизатор, сказали мне, работает на опрыскивании садов. Туда пешком. Нашел я его.

В письме селькора, который довольно часто публиковался в районной газете, об этом механизаторе было сказано, что жизнь его трепала, но он «голову в темном ежике черных волос не склонил». Дальше шло еще какое-то описание, как его, а теперь уже и мой, герой боролся с жизненными обстоятельствами.

Но когда из трактора, за которым была прицеплена бочка для опрыскивания садов ядохимикатами, вылез мужик средних лет, я сразу же отметил — никакого «ежика», а, тем более, черных волос, у него нет — он рыжий! И волосы у него гладкие. После этого все, что в своей заметке написал селькор, можно было выбросить в корзину. Максимум, с кем он поговорил, так это с бригадиром. Взял, наверное, основные, так сказать, биографические данные, пару «производственных показателей», а все остальное придумал. При этом никуда не выходил-не выезжал, с героем не встречался. Уже тогда мне, девятикласснику, это показалось не то что странным — нелепым! Разве можно так писать о людях?!

Я все честно описал, без всяких «ёжиков». А главное — поговорил с трактористом насчет того, что это за работа — целый день опрыскивать сады ядохимикатами, а это значит, что столько же времени их вдыхать. Уже не помню, что в газете оставили от моей заметки — ведь «в садах социализма» с техникой безопасности все путем! Но заметки селькора в редакции после того случая временно прекратили печатать. Наверное, поставили ему условие — писать «правду жизни».

И вот почти через десять лет после того случая я оказался в штате редакции «районки». В конце октября 1977 года я приехал домой — в Великую Знаменку. На следующий день отправился в райцентр — в Каменку-Днепровскую. Ответственный секретарь районной газеты «Знамя труда» Владислав Григорьевич Шислер отвел меня к редактору Василию Михайловичу Белыму. Редакция располагалась в здании управления оросительных систем — тогда поля орошали! — и занимала на первом этаже двухэтажного здания четыре кабинета, а кабинет редактора был на втором, рядом с кабинетом начальника оросительных систем.
Василий Михайлович сказал мне, что пока у них в редакции имеется вакансия на должность фотокорреспондента. Мне выдали репортерскую сумку, фотоаппарат «Киев» — и вперед! Оклад — 105 рублей.

Это было, пожалуй, самое прекрасное время в моей газетной работе. В редакционной бухгалтерии мне давали бланк, куда следовало наклеивать автобусные билеты, и я ехал — в Ивановку, Великую Белозерку, Энергодар и Великую Знаменку, Водяное. Стоимость билетов была от 15 до 60 копеек, мне потом это все возвращали. Плюс давали командировочные.

Я фотографировал механизаторов, которые ударно поработали на завершении осеннего сева, готовились к севу весеннему.

Чтобы снимки попали в газету, их нужно было отправлять в Запорожье, «в цинкографию» — в издательство «Коммунар», где с бумажных фотографий должны были сделать цинковые клише — а они уже шли на машину, которая печатала газету. Процесс отправки в Запорожье и получения обратно клише занимал две-три недели. Поэтому мудрый заведущий сельхозотделом редакции нашей «районки» «Знамя труда» Юрий Иванович Бугров меня наставлял: «Фотографии для изготовления клише мы отправляем в Запорожье — и на это уходит почти две недели, пока клише вернутся в редакцию. Поэтому запомни правило: если ты механизаторов снимаешь ранней весной, а фотографии их появятся в газете ближе к маю — шапки долой! А если тех же механизаторов снимаешь в ноябре, на пороге зима, то — шапки надеть!» Так я и ориентировался, снимая сельских механизаторов.

Позже коллеги из областных и районных газет все эти фотокоровские «уловки» дополнили тем, что многие из них, отправляясь снимать механизаторов, получивших, например, звание Героев Социалистического Труда, захватывали с собой парадные галстуки — ну, «при галстуке» должен быть Герой. А другие, еще более предусмотрительные, кроме галстуков, брали с собой в командировку и механические бритвы — Герой хлебной страды за штурвалом комбайна должен был не только красиво говорить, но еще и непременно гладко выбрит.

Мне нравилась моя работа фотокорреспондента, тем более, что редактор давал возможность побольше писать — в основном, в текстовках под фотографиями.
Вообще, фотографировать я начал с 8-го класса. Все семь студенческих лет (политех + университет) этим же занимался — причем, не «для себя», а печатался в газетах, поэтому новая должность (как корректора в 8-м классе) показалась мне вполне приемлемой — в смысле, справлюсь!

Что еще из того безмятежного журналистского периода можно отметить? То, что редактор Василий Михайлович Белым не очень настойчиво, но заставлял меня писать расширенные текстовки к своим снимкам, было хорошо тем, что не отбило охоту к письму. Раз меня не заставляют, но хотели бы, значит, я напишу — уж постараюсь! Так вхождение в «писательскую» журналистику происходило плавно. И это, как я сейчас понимаю, было хорошо.

С заведующим сельхозотделом Юрием Ивановичем Бугровым в теплое время года мы часто выезжали в командировки по району на редакционном мотоцикле с коляской К-700, Юрий Иванович был за рулем. Заехали как-то к Герою Соцтруда Николаю Миновичу Зинченко — сидели у него во дворе под раскидистым орехом, сверху чирикали воробьи, я задавал какие-то вопросы. А Юрий Иванович меня ни разу не перебил, ни разу не вставил свое слово или вопрос — как теперь я понимаю, он таким образом меня «натаскивал». Учить новичка — это значит дать ему полную свободу. Все, вроде, получилось. Тогда диктофонов не было — может, это и к лучшему. Я по памяти все запомнил, что рассказывал мне Герой Соцтруда Зинченко.

Через год у нас в редакции районной газеты вдобавок к мотоциклу появился «Москвич» — возможностей для маневра и срочных командировок прибавилось.

Но безмятежной моей фотокоровской деятельности ровно через полгода пришел конец. Ответственный секретарь летом уехал в отпуск, аж во Владивосток, и за неделю до его окончания прислал редактору телеграмму — мол, прошу меня уволить по собственному желанию, снять с партийного учета, остаюсь, я здесь женился.

Редактор с этой новостью зашел ко мне: «Славка не вернется. Иван Герасимович, пенсионер и бывший ответсек, заменявший отпускника, через неделю уходит. Ты пойдешь на ответственного секретаря?» — «Василий Михайлович! Да я же совсем не знаю эту работу», — сказал я редактору. — «Так Иван Герасимович будет еще неделю, за это время он тебя научит. Ну, иди, завтра утром дашь ответ».

После работы из Каменки я уехал домой в Знаменку. Думал, в общем-то, недолго. У фотокора ставка — 105, у ответственного секретаря, третьего человека после редактора, — 160 рублей. И за карточками в дождь и снег не надо по району ездить. На следующее утро я сказал редактору, что согласен. Он с радостью пожал мне руку, потому что других кандидатур, как я понял, у него просто не было.

Два с половиной года в районной газете моим главным инструментом, кроме авторучки и фотоаппарата, был строкомер — такая красивая линейка из нержавеющей стали, которой не только газетные строчки можно измерять, но еще и вареную колбасу, в случае необходимости, хорошо резать. Но об этом — в следующем «мемуаре».

«Мемуар» 4-й.
«Проклятая любимая работа!»

Ответственным секретарем я проработал два с половиной года. Это была тоже хорошая газетная практика. Редактор «районки» предложил, а я принял его предложение, не смог отказать. 105 или 160 рублей, есть разница? И тут начался мой ускоренный курс обучения премудростям работы ответственного секретаря.

Иван Герасимович, ответсек на пенсии и на подмене, за полдня познакомил меня со строкомером, объяснил, что на газетной полосе все измеряется не сантиметрами, а квадратами, что, рисуя заголовок в макете, надо еще по одной строчке оставлять сверху и снизу. И высота этих строчек тоже измеряется в кеглях. Если для нашей газеты, то шрифтом — петитом. Его высота 8 пунктов. Вы что-нибудь поняли? Так и я реагировал.

Но самое интересное, что через неделю Иван Герасимович ушел со своей «подменной вахты», оставив меня одного. И тут я ощутил все прелести работы ответственного секретаря сполна. Твои мозги одновременно дергают в самые разные стороны, и у тебя постоянный цейтнот. В 9.30 надо отправить в типографию четвёртую полосу, за ней, с интервалом в час, третью, потом вторую… А первая — вроде как, самая ударная, ее до вечера держать можно: вдруг где-то там в районе какому-нибудь комбайновому экипажу вручат от райкома партии переходящий красный флажок, а то и целое красное знамя. Райком вручил, а райкомовская газета об этом не сообщила — непорядок! Да такого вообще не могло быть! Вот и поступала часто первая полоса в типографию, игнорируя графики, с опозданием. Хотя такое, конечно, случалось нечасто.

С утра до обеда я отправлял в типографию макеты. Но, кроме всего, я должен был все материалы прочитать. Редактор Василий Михайлович Белым меня к этому меня настойчиво приучал и даже требовал: «Ты должен не только ошибки в материале исправить, но и редактировать его. Правь, сокращай, режь и даже возвращай на доработку». До возвращений дело не доходило: возвращать(ся) — плохая примета, это я для себя такой девиз придумал. Но правил и сокращал если не безбожно, то ощутимо и заметно. Штат в газете ограниченный, корреспондентов мало, строчек надо «гнать» много и каждый день — поэтому в материалах «вода» и появлялась. Ну, а я ее сокращал — вычеркивал.

Как я уже говорил, фотографии для получения с них цинковых клише мы отправляли в Запорожье в типографию издательства «Коммунар», где тогда печатались три основные, и единственные, областные газеты — «Запорізька правда», «Индустриальное Запорожье» и «Комсомолець Запоріжжя». Возвращались клише примерно через две недели увесистым свертком. В особо экстренных случаях — показать победителей жатвы или пуск на полную мощность Запорожской ГРЭС, крупнейшей в Европе — фото везли в Запорожье, а не отправляли по почте, и в тот же день с клише возвращались. А это значит, что уже на следующий день газета могла выйти со вчерашними снимками.

Но я о другом. Часто размеры клише, то есть фотоснимков, в газете надо было менять — места не хватало, и их надо было уменьшить. Или из типографии звонили: «Не становится!» И тогда ответственный секретарь просто брал в руки ножницы «по металлу» и обрезал эти клише до нужных размеров. Иногда и ножниц по металлу у меня под рукой не было. Но ничего! Брал обыкновенные ножницы и — резал этот цинк! Тяжеловато, однако, это было.

Редакция нашей районной газеты «Знамя труда» от типографии была на удалении одного-полутора километров. Все материалы надо было передавать курьером. Им служила наша уборщица Анна Никитична. С утра она убирала в кабинетах, а потом сидела до 14 часов в ожидании «передач» в типографию.

Редактор Василий Михайлович Белым мне сказал: «Никитична роль курьера выполняет по совместительству. Поэтому ты должен рассчитывать на то, что в типографию она будет делать три «ходки» и до двух часов дня. За это время ты должен уложиться так, чтобы отправить в типографию все макеты и материалы завтрашнего номера».

Конечно, такое практически никогда не случалось. Корреспонденты же «творят» до последнего. Соответственно, с макетами вовремя ничего не получается. Поэтому кроме лимитированных «трех ходок» Никитичны получалось у меня еще две или столько же. Василий Михайлович милостиво разрешил мне брать стоявший под зданием редакции его велосипед, на котором он приезжал на работу. Но зимой или поздней осенью, в слякоть, велосипеда не было. Приходилось мне, свернув в трубочку газетные материалы и макеты, отправляться в типографию пешком. Я шел, глотая капли надоедливого осеннего дождя или снежные заряды морозной зимы, и с радостным остервенением вслух или про себя, уже не помню, твердил: «Проклятая любимая работа!» Так и было.

Рабочий кабинет в редакции «районки» я делил с заместителем редактора — он же заведующий отделом партийной жизни — Евгением Павловичем Сафроновым. Все, или практически все, свои статьи под рубрикой «Партийная жизнь» он брал «по телефону». Я еще удивлялся — сняв трубку и набрав номер парткома какого-нибудь совхоза, говорил он недолго, но после этого появлялась в газете статья на полполосы, иногда и на целую полосу. Я даже завидовал Евгению Павловичу — профи! Потом, правда, понял, что перед тем он изрядно поездил по району, знал лично всех директоров и парторгов совхозов. После этого, конечно, мог, не напрягаясь, взять информацию и по телефону.

Евгений Павлович, кроме «партийной жизни», вел в газете еще и поэтическую страничку и, кажется, сам писал стихи. Публиковал их, наверное, под псевдонимом. Благодаря ему в районе отыскались и обозначились несколько поэтов. Точно помню — был Сергей Вегнер, сельский учитель, еще один рыбак из нашего села, Великой Знаменки, забыл фамилию, но он писал прекрасные детские стихи. Кажется, Станислав Косенко. После публикации в «Знамени труда» они вышли отдельной книжкой в каком-то Ленинградском издательстве.

А Евгений Павлович, зам. редактора, зав. отделом партийной жизни и ведущий поэтической странички, по тем временам был, как мне теперь кажется, еще немножко и диссидентом. По поводу названия нашей газеты «Знамя труда» он позволял себе шутить: «Знамя — туда!» — «Знамя — сюда!» В общем-то так оно и было. Приведу в подтверждение этого несколько примеров.

Каменка-Днепровская и весь Каменско-Днепровский район издавна, с 60-70-х годов прошлого теперь уже столетия, считались и считаются «помидорной столицей» Украины. А тогда — так и всего Советского Союза. Помидорами тут всегда занимались серьезно. Натягивали балаганы, накрытые полиэтиленовой пленкой, и ранней весной рассаживали в них рассаду, выращенную зимой в теплицах. Уже в мае продавали помидоры, вывозя их за пределы района в северном направлении, вплоть до города Мурманска.

Но районное начальство во главе с райкомом партии — а директива, несомненно, шла из Москвы, из ЦК КПСС — решило, что адский труд каменцев (попробуй полазить под низкими пленками балаганов) — это «стяжательство». Помидорной теме в 70-е, именно тогда, как я начал работать в районной газете, были посвящены целые заседания райисполкома, на которых «клеймили» стяжателей под руководством КПСС и ее райкома.

Бедный Василий Михайлович Белым, наш редактор, на всех этих заседаниях не только присутствовал, но должен был писать в газету пространные отчеты — на полосу, а то и на две. С «клеймлением » этих самых «стяжателей».

Благодарю Бога, что не пришлось мне тогда писать такие газетные «отчеты». Да мне бы их и не доверили — по молодости лет. Но однажды в подобной акции мне пришлось поучаствовать. Редактор сказал, что нужно взять фотоаппарат и вместе с милицией съездить в Великую Знаменку — село наше тянется вдоль Каховского моря километров на десять. Утром за мной в редакцию заехал милицейский «бобик», в котором сидели двое капитанов и один майор, кажется, сам начальник райотдела, и мы поехали в Знаменку.

Насчет капитанов я, пожалуй, загнул, было, кажется, двое сержантов. Но майор точно был — начальник райотдела. В Знаменке мы подъехали к скромному дому, зашли во двор. Навстречу вышел хозяин, мужик лет пятидесяти. Майор сказал ему: «Ну, веди — показывай свое хозяйство!»

Хозяйством были две теплицы. Внутри, под стеклянными куполами, в отличие от всех остальных знаменских-каменских теплиц, где росла рассада помидоров, тут было «целое море цветов». Тюльпанов. Мужик до этого работал главным инженером на каком-то заводе в соседнем Никополе — на противоположном берегу Каховского моря, а выйдя на пенсию, перебрался домой, в Знаменку. И тут, призвав на помощь свою инженерную мысль, решил, что в теплице, с большей продуктивностью, можно выращивать не помидорную рассаду — ее еще надо пересаживать в грунт, под балаганы, а цветы. Их никуда не надо пересаживать. Просто надо подгадать так, чтобы тюльпаны распустились аккурат перед 23 февраля и потом, через две недели, к 8 Марта.

Так у него и получалось. Главный инженер додумался под грунт теплицы положить трубы с водой, и эту воду нагревать на входе электричеством. Все получалось очень экономно и эффективно. Когда мы приехали, в теплице уже были целые поляны распустившихся тюльпанов, готовых к отправке на рынок. Я заснял эти великолепные картины. Но инженера милиционеры отвезли в райотдел. Там, во время допроса, я его еще раз сфотографировал. Его объявили тунеядцем и стяжателем. На комиссии райисполкома «заслушивали». Чем дело кончилось, не знаю, но в газете у нас появился всего один снимок, мой, — «беседа» с народным умельцем в райотделе. И была еще небольшая заметка — кто автор, не знаю — о том, что инженерная мысль моего земляка была направлена «не в ту степь». Развел, понимаешь, тут самое что ни на есть настоящее голландское капиталистическое производство тюльпанов.

Про строкомер, главный инструмент ответственного секретаря в газете, нужно сказать пару слов. В редакцию, случалось, заходили-заезжали наши друзья. Особенно часто из Энергодара, где в то время строилась крупнейшая в Европе Запорожская ГРЭС, из редакции грэсовской «многотиражки» «Слава труду». Евгений Петрович Турпаков, энергодарский редактор, друг нашего зама Евгения Павловича, привозил не только информацию о «суровых буднях Энергодара», но также бутылку водки и колбасу. Стаканы моментально находились, а вот ножа, как всегда, под рукой не было — хорошую варёную докторскую колбасу мы резали… строкомером. Он для этого очень хорошо подходил. Пили, естественно, «за электрификацию всей страны!

«Мемуар» 5-й.
Будьте проще — и к вам потянутся люди!

Мне, наверное, повезло, что в самом начале профессиональной карьеры попал в районную газету, да еще домой. Тут в редакции многое было знакомо. В 9-м классе, когда впервые приехал из Великой Знаменки в Каменку-Днепровскую в редакцию «Знамени труда», заведующий отделом писем Владислав Шислер повел меня в ту самую типографию, о которой я уже писал — лимит «три ходки курьера Никитичны».

Это было в 1968 году. В типографии Владислав Григорьевич представил меня тогдашнему ответственному секретарю редакции Иннокентию Петровичу Грязнову. Это легендарная личность — коренной ленинградец, санкт-петербуржец, уж не помню, почему он оказался в наших краях, что-то наверняка было связано с «диссидентством», он еще был детским или просто писателем. По поиску в Интернете, думаю, об Иннокентии Петровиче Грязнове многое можно найти.

Но в Каменке он был, в первую очередь, ответственным секретарем районной газеты. А потом, тоже, наверное, в первую очередь, завзятым краеведом. Итог его этой, «внеурочной», работы — Каменско-Днепровский краеведческий музей. С богатейшей экспозицией. Это он ее собирал. Будете в Каменке — обязательно зайдите.

Но тот визит в типографию и встреча с Иннокентием Петровичем — но я же его тогда совершенно не знал, стоит в наборном цехе какой-то старик, что-то рассказывает — запомнился тем, что тогда еще были живы «кассы», в которых лежали по ячейкам буковки. И будущий текст газеты надо было набирать, извлекая из ячеек каждую букву, по одной. По зернышку! Так складывались статьи и газетные полосы, потом все это переводилось в свинец с оловом — клише газетных полос, с которых тискались газетные полосы.

Подозреваю, что тогда даже свинцовые матрицы не отливались. Скорее всего, эти буковки, заправленные в газетную полосу, намазывались сверху типографской краской, а с них уже на специальном станке печаталась газета.

В 8-9 классах, читая районную газету «Знамя труда», я неизменно наталкивался на фамилию под фотоснимками — В. Макойда. Печатался он в каждом номере, по несколько снимков. Авторитетом в то время для меня, только что взявшего в руки фотоаппарат, в восьмом классе, был непререкаемым. И вдруг в 9-м классе, в школе, я встречаюсь, неожиданно сталкиваюсь, с самим Владимиром Макойдой! А дело было так.

К нам в Великую Знаменку, в среднюю школу №1, приехал из райцентра, из районной газеты, фотокорреспондент. Не знаю, о чем он там предварительно говорил с директором школы. Но пришли гонцы к нам в 9-й «Б» — сказали, что троих лучших учеников надо привести в кабинет химии, там их будут фотографировать для районной газеты. В эту тройку попал и я.

Мы пришли в кабинет химии, я так понял — там антуража больше, колбы, мензурки всякие. Владимир окинул нашу троицу профессиональным фотокоровским взглядом — и меня «забраковал»: «Ну, что вы привели мне ученика в темной рубашке!» — темно-серая, из лавсана! была почти что моей коронной. А фотокору нужен был такой же девятиклассник, только в белой рубашке. Короче, «отвергнутый», я молча удалился. Потом даже за газетой не следил — кого он там вместо меня сфотографировал.

Этот эпизод позже, спустя почти десять лет, мне, как фотокору все той же «районки», дал урок. Ты снимай всех людей, с которыми встретиться пришлось. Только не обижай их с порога: не та рубашка, не та, а вернее — очень заметная щетина и вообще — чем-то там ты не вышел, а прешься туда же, в «калашный ряд». Я всех снимал. Если кого-то потом «забраковали», можно было, в крайнем случае, сказать в оправдание — мол, резкости не вышло или пленка «засветилась».

Со своими героями нужно общаться «на равных», приземленно, так сказать, и по-человечески. Чтобы потом у них, да и у тебя, не было никаких обид.

С Владимиром Макойдой, фотокором, был в редакции, как мне рассказывали машинистка и бухгалтер, забавный случай. Пока Володя собирался из редакции отправиться по делам в типографию, машинистка Елена Алексеевна пришпилила булавкой к его демисезонному пальто валявшийся у них в редакции роскошный лисий хвост. И вот Макойда гордо шествовал с этим хвостом по Каменке, полтора километра до типографии, а потом еще в самой типографии долго расхаживал, пока там все не повалились со смеху.

Однажды от «Индустриалки» со своей младшей коллегой Натальей Выговской мы ехали в командировку в сторону Васильевки и дальше — было это примерно в 2001 году. Должны были взять интервью у мужика, который спас рыбаков, которые то ли провалились под лед, то ли просто в воду с лодки нырнули, а потом сутки-двое блукали по побережью. Я должен был мужика просто сфотографировать, а Наталья взять у него интервью.

На подъезде к селу Наталья сказала такую фразу: «Не знаю, удастся ли его разговорить, но я первым делом задам какой-нибудь незамысловатый вопрос, это сразу расположит к нам нашего собеседника. И говорить после этого будет легче».

Уже не помню, что при встрече спрашивала Наталья. Но она с первых минут расположила к себе нашего героя. И он, сидя во дворе возле кирпичного подвала, все ей откровенно и подробно рассказал. А мне приятно было его фотографировать. Заодно у младшей коллеги я поучился: спросите у своих героев что-нибудь совсем простое — и они откроют вам всю свою душу. Ну, или почти всю.

На деталях учитесь!

Если вспомнить, как в «докомпьютерное время» журналисты жили, то можно сказать, что, в общем-то, нормально. В каждом времени, в любых условиях журналистской работы есть своя прелесть.

Утеряно, конечно, многое. А, может, наоборот, приобретено. Тогда, в 70-80-е, «в моде» да и по необходимости были всякие ночные редакционные дежурства и бдения. Проходили съезды и пленумы ЦК КПСС, работали телетайпы — выходящие с них полоски бумаги «с важными правительственными сообщениями» нужно было срочно ставить в номер. Вокруг этого была «заводившая всех» кутерьма. Заваривали покрепче чай и ждали «поправок» из центра. Все уже, вроде бы, сверстано, но тут Москва, по тому же телетайпу, передает, что, дескать, Леонид Ильич Брежнев сказал то, но не совсем то. Нужно его слова вот так поправить. Но это уже больше касалось областных газет, «районки» могли и подождать, выйдя с утвержденным на самом высоком уровне текстом следующим номером.

А если отбросить «большую политику», то отсутствие компьютеров можно расписать еще и так. У нас были пишущие машинки. У некоторых — даже электрические. Но, как правило, все журналисты писали свои материалы от руки, сдавая рукописи редакционным машинисткам. Потом, получив отпечатанный текст, внимательно его вычитывали и сдавали в секретариат, оттуда материал направляли редактору.

Считалось высшим классом — сесть журналисту самому за пишущую машинку и выдать на ней свой материал. Я долго не мог понять — а как же за машинкой будет проходить процесс всех этих самых «мук творчества», когда пишешь, черкаешь и перечеркиваешь все написанное, возвращаясь к началу. И как это за машинкой ты будешь попадать по клавишам хотя бы с такой скоростью, как пишешь рукопись?

Вопросы эти были в голове до тех пор, пока сам не сел за пишущую машинку. Оказалось, что буквы на клавишах, со временем, сами просятся под твои пальцы — нужна элементарная тренировка. А процесс редактирования по ходу письма — зачеркивания и перечеркивания — с момента пересадки за пишмашинку — сам собой куда-то исчез и вообще удалился. Оказалось, что пишущая машинка, как и сейчас компьютер, тебя необычайно дисциплинирует. Уже не хочется, да и не можется, писать абы как, с надеждой, что перепишешь, отредактируешь — ты сразу пишешь почти что «на чистовик».

Это необъяснимое состояние. Но так и было, если спросить у многих журналистов, «пересевших» за пишущие машинки. А с компьютером, позже, осталось то же самое — дисциплинированность, привитая пишущей машинкой. Плюс еще и неограниченные возможности сиюминутной правки.

Нынешних журналистов, я это слышал, обвиняют в том, что они стали «подставками для микрофонов диктофоновских». Наверное, в чем-то это справедливый упрек. Расшифровать и «отписаться»! Но в то же время это какой класс! — сэкономить столько времени на интервью. За полчаса записал, а не мучил собеседника два-три часа вопросами.

Отработав три года в районной газете, я перешел в областную — в «Комсомолець Запоріжжя». С тех пор, с 1980 года, в областных газетах и работаю. Новые «мемуары», думаю, еще впереди.

«Мемуар» 6-й.
Моя тема — «Человек»!

Когда-то, еще в начале 80-х, когда я только начал работать в «Комсомольці Запоріжжя», Константин Сушко, тогда зав. отделом пропаганды, меня как бы с упреком спросил: «А вот у тебя есть своя тема?» — он тогда писал о Хортице и вел в газете, вместе с Геннадием Литневским, рубрику-страничку «Чиста криниця». Я не нашелся, что ответить. Может, на то время и нечего было ответить. Но с годами ответ нашел, вот же он, на поверхности, моя тема — «Человек»! Но она очень широкая. Еще позже я придумал для нее формулу — пишу материалы о людях, от колхозного сторожа до Президента Украины.

Некоторые такие материалы, из последних, мог бы привести в качестве примера — во всяком случае, мне они нравятся.))

Это -«Наивный вопрос: «Чому в Росії телеведучі не розмовляють українською мовою?», «Владимир Ященко. Взлет и падение», «Хороший танцор!», «На арене с великими клоунами» — если они здесь не откроются, по поиску их можно найти.

Большинство своих газетных материалов я стараюсь публиковать и в Интернете. Зачем? Тут все просто. Если они опубликованы в газете, то уже не твои — «публичные». Второй момент — свои материалы хочется иметь «под рукой», но в виде пожелтевших газетных вырезок они мнутся, трутся, стираются и… теряются. В Интернете же они — всегда под рукой. И вот последний пример. Сайт газеты «Индустриальное Запорожье» сейчас претерпевает какие-то изменения — будет, и уже стал, лучше, не сомневаюсь. Но вот на какое-то время с него исчез архив газеты, за последние, минимум, пять лет. Когда он будет восстановлен — неизвестно. И где искать свои материалы? Хорошо, что я в свое время выкладывал их на ХайВее. Там теперь и ищу. Попутно начал публиковать и на других сайтах. Но делаю это бессистемно — сам виноват. Яйца, как не зря говорит народная мудрость, надо хранить в разных корзинах… )

Репортеру надо не ждать событий, описывая их потом, как говорится, постфактум. Желательно немного и «наперед забегать» — в любом случае получите впечатления, которые условно можно назвать «живая жизнь». Потом и материал живым может получиться. В этой связи могу вспомнить свой материал «Еду я на родину…» — мне он тоже нравится.)

Дело было уже в «Индустриальном Запорожье» — на заре 21-го века. По прогнозам синоптиков, на 30-е ноября 2001 года на юг Украины надвигался страшный циклон, с дождями, обледенениями и снегопадами, с обрывами проводов. Об этом мы заговорили на редакционной планерке — можно, мол, сделать какой-то материал «на тему». Ну, я и сообразил, что этим обстоятельством нужно воспользоваться, чтобы побывать дома, у матери. Говорю редактору: «Сидя в кабинете или даже в Запорожье, такой материал не напишешь. Надо ехать в сердце циклона — а это, конечно, село. Там разрушительные последствия возможны более всего». Ну, и поехал я. Домой! От «циклона» только дождик немного «помрячил». Но командировка же была выписана. И материал нужно было из нее привезти. Вот я и написал этот репортаж — предлагаю его газетный текст.

Еду я на родину…

Командировка репортера в родное село – Великую Знаменку Запорожской области, где есть знаменитая Мамай-гора с тремя скифскими курганами

Как там поет Юрий Шевчук? «Еду я на родину. Пусть кричат: «Уродина!», но она – моя. Хоть и не красавица, но она мне нравится… Эй, начальник!..»

Каждый раз, садясь в автобус, электричку энергодарскую, «Метеор» или добираясь «на перекладных», я вспоминаю эту песню. Дорога домой – всегда под горку катится. И не потому, что Днепр в ту сторону течет.

Ранним утром я поехал на автовокзал, сел в автобус Запорожье-Верхний Рогачик и отправился домой — в Великую Знаменку. Но почему так непросто бывает вырваться из объятий этого города? Дела, работа?

Отговорки все это. Вот еду же! А все дела недоделанные остались на рабочем столе. В понедельник вернусь – и доделаю.

Проезжаем утренний сумрачный город. Пост ГАИ на выезде. Дальше спуски-подъемы до самой Васильевки, райцентра, что в 40 километрах от Запорожья.

В Васильевке остановка пять минут и горячие, большие, как лапоть, пирожки с картошкой. Можно еще заказать кофе из термоса. В Днепрорудном, это еще 30 километров, — снова «пять минут!», как говорит водитель, и киоск, где раньше, сто лет назад, можно было накупить газет, а сейчас – только мороженое.

На сиденьях за моей спиной двое студентов – едут домой в Каменку-Днепровскую на выходные. Договариваются: то ли сразу пойдут по друзьям, то ли отоспятся сначала. Переключаются на тему охоты. Один из студентов рассказывает, что на охоту «с папиком» с семи лет он ходит. Вспоминает давнюю историю, как отстал от компании взрослых охотников и добыл из норы лису – собака помогла ее оттуда выкурить. «Папик» вернулся, снял с лисы шкуру и затолкал ее в сумку.

Когда компанию догнали, охотники уже сидели на привале. Стали шутить: «Не заблудился ли мальчик?» А «папик» им небрежно так: «Да он с лисой разбирался!» — «А где же она?» — «Да вот же, в сумке!» — и вытряхнул на снег огромную рыжую шкуру. Охотники онемели.

…Каменка-Днепровская. Снова стоянка «пять минут». Последний день осени, я ехал 30 ноября, короток, через пару часов начнет смеркаться.

Решил у начальника автостанции командировку отметить. Что ему стоит две печати шлепнуть! – прибыл-убыл.

«Эй, начальник!» Он оказался на месте. Но я сначала не к нему, а в окошко кассы – зачем начальника зря беспокоить?!

— Командировку нельзя ли у вас отметить? – минуты две (из объявленных водителем пяти минут стоянки) кассирша в эту командировку пристально смотрела. Потом гукнула: «Иван Йосипович! Тут вот…»

Иван Йосипович, пожилой предпенсионный мужчина, сидел за перегородкой на стуле и в картузе:

— Какую такую командировку? Не уполномочен!

— Да я… Тут вот, — повторяю слова кассирши. – Корреспондент я, еду по району, а автобус пять минут стоит.

— Вы куда едете?

— В Знаменку. В Великую.

— Цель приезда? – строго вопрошал Иван Йосипович.

— Корреспондент я. О вашем районе писать буду…

— Писать вы будете потом. Но вначале с командировкой – в сельсовет. Я свою печать, где попало, ставить не буду. Не уполномочен!

Поговорили. Эх, начальник! Автобус уже отправляется. А Знаменка потому и зовется Великой, что тянется она вдоль Каховского моря-водохранилища километров на 15. До сельсовета мне от дома пилить километров пять – по грязи, пешком и в сумерках. А сегодня же — пятница. Порядочные сельские жители в это время баньку начинают растапливать, а не сидят в сельсовете с печатью и ждут, кто там к ним надумает приехать. Чтобы отметить командировку.

Водитель автобуса, отмечавший у диспетчера путевку, весь наш бессмысленный разговор с начальником автостанции слышал.

— Да ты бы на почту в райцентре сбегал, не тратил время. Тут же недалеко, — сказал он мне с легким сочувствием и добавил: — А Йосипович же, кажется, ваш, знаменский. Мог бы и посодействовать земляку.

Ну да ладно. Что-нибудь придумаю с этой командировкой — стоит ли из-за нее так переживать? Главное — я уже почти что дома!

… Дома разговоры всегда начинаются одинаково:

— Ты автобусом? Из Запорожья? А в Энергодар (это по пути – авт.) к сестрам не заезжал? — спрашивает мама.

— Мам, автобус прямой, в Энергодар не заезжает.

В это время на плите, которая у нас топится углем, или на электропечке, если в доме еще не затопили на ночь, разогревается обед.

Борщ уже на столе, и хлеб нарезан. Мешаю борщ в тарелке ложкой и не ем.

— Что, горячий? – спрашивает мама.

— Мам, а перец есть?

Вот уже и перец на столе – в кладовке его висит целая низка стручков.

— Мам, а виноград в этом году на зиму кто закрывал? — я все еще помешиваю в тарелке борщ, но не ем.

— Саша с Сережей приезжали, Владик, — отвечает мама. Это она говорит про зятя, мужа внучки и правнука. В этом году винограда практически не было – осыпался, едва только завязавшись. У нас теперь как только неурожай чего-то – грешат на атомную станцию. По прямой – 20 километров. Запорожская АЭС.

Дома вырос и созрел только кудрик – мелкий черный виноград. У нас его давят на вино для закраски – чтобы было оно рубинового цвета.

— Мам, а кудрик на вино подавили?

— Та оно ж еще не уигралось! Ну, что — налить, попробуешь? — что и требовалось подсказать!))

Вино еще сладкое, слегка терпкое и с газом. Как шампанское. Борщ – вкусный! Даже не то слово. И жареная картошка с салом — объедение!

— Ты в прошлый раз приезжал – Семена, соседа, еще застал? Похоронили его, — мама вспоминает и знакомых, и не знакомых мне людей, рассказывая, кто из них за время с прошлого моего приезда умер.

Потом – ее воспоминания о жизни. Как еще до войны, девчонкой, работала она кухаркой в тракторной бригаде и к семи утра должна была сварить для трактористов целый двухведерный казан галушек, а они просили добавки и все нахваливали кухарку. Как в 41-м пришли немцы, и она пряталась, чтобы ее, 16-летнюю девчонку, не угнали в Германию. Но потом ее все-таки угнали. И накануне моя бабушка, ее мама, плакала и наспех пекла пирожки в дорогу. А мамина золовка, тетя Галя, перед отправкой в Германию принесла полотняный мешок с табаком:

— Наташа! Табак будешь менять на продукты, – как ей потом этот табак пригодился!

Мама по пути в Германию доехала только до Польши, а оттуда ее вернули – санитар, из военнопленных, научил, что надо к ногам прикладывать щелочь, чтобы на них образовались раны. Мама так и сделала. Ее списали. А из Польши они, несколько хлопцев и девчат, возвращались в Украину пешком. Была осень, заморозки – и ночевать приходилось в стогах сена. Поляки их переночевать к себе в дом не пускали. И хлеба, который они у них просили, не давали. Увы! Но так было.

Рассказы эти я слушаю каждый раз, когда приезжаю домой. Надо бы их записывать, потому что подробности в памяти не остаются. Раньше об этом же мне отец рассказывал. Его в 16 лет немцы угнали в Германию. Вернулся в 45-м – но не домой, а на восстановление Сталинграда. Домой попал аж в 47-м году.

Из рассказов отца о фашистской неволе: немцы были разные – один любил незаметно подкрасться и огреть по спине палкой, другой мог краюху хлеба дать. Еще рассказывал отец, как они, молодые остарбайтеры, собирали возле немецкой кухни картофельные очистки и варили их на костре в консервной банке – картошка «в немецких мундирах» получалась.

В свое время я подробные рассказы отца слушал – думал, что так запомню. Но в 1994 году он умер, не дожив полгода до семидесяти лет. И рассказы только в моей ненадежной памяти остались. Через несколько месяцев после смерти отца нам прислали «компенсацию» из Германии — 600 немецких марок, которые мама поделила на четыре равные части – себе, мне и двум моим сестрам.

А потом, в тех же 90-х, мама радовалась, что уже третий месяц подряд ей приносят «повышенную пенсию.» Было 56 гривен, потом стало 72.

— Это большое дело, — говорила она. – Ну как же! Теперь за свою пенсию я могу целый мешок муки купить… — эх!.., если не сказать больше. В адрес моей Родины. Уродины. Но она — моя…

… Командировку я на следующий день отметил. Пошел на почту, и там заведующая, не знакомая мне девушка Валя Баклажова, поставила на моей «бомаге» два почтовых штемпеля.

— Такая молодая, а уже заведующая! – сказал я, поблагодарив девушку.

— Кто на что учился! – ответила Валя.

С почты я отправился на берег Каховского моря и полдня бродил по местам своего детства, фотографируя знаменитую Мамай-гору с ее такими же знаменитыми скифскими курганами. Ну, а еще снимал разные сельские пейзажи.

На обратном пути в холодном автобусе рейса Великая Лепетиха-Запорожье в голове у меня крутилась другая песня – не Шевчука, а украинская: „Приїжджайте частіше додому…”


Комментарии читателей