Индустриальное Запорожье - новости Запорожья

Блог Шилина
«Мемуар» 2-й. Не симулянт, просто школу подводить не хотел
Поделиться

Насколько важно для журналиста быть грамотным? Желательно, конечно. Грамотно писать — это, как бы, само собой разумеется. И этому не в институте учат, а еще в школе — морфология, синтаксис, диктанты всякие, сочинения. Да и стыдно же, если твою безграмотную писанину будет кто-то, кроме тебя самого, читать.

Как я уже говорил, у нас была хорошая учительница русского языка и литературы. А учитель физики Николай Родионович Ермаков здорово нам рассказывал про Ньютона, Архимеда и Эдисона, но в конце урока всегда оставлял 5 минут — для рассказов «о жизни». Это были короткие изложения случаев из его, и других людей, жизни – и выводы из них. Запоминалось еще лучше, чем закон Ома!
Например, рассказывал он такой случай. Может, и из своей жизни. Парень с девушкой встречался и готов был уже на ней жениться. Но потом они на время расстались – общались при помощи переписки. Когда он получил от нее первое письмо и в нем насчитал больше десятка примитивных грамматических ошибок, любовь закончилась – они расстались. Николай Родионович таким образом нас воспитывал – мол, не только физике, но и «грамотехе» учитесь!

Может, и не следует быть совсем уж категоричным. Кто-то пишет без ошибок, но не умеет решать квадратные уравнения. А тот, кто их щелкает, как семечки, пишет совершенно безграмотно. Журналист «Комсомольской правды» Ярослав Голованов, кстати, выпускник МАИ — Московского авиационного института, а не журфака, который всю жизнь писал о космосе, как-то признался, что писал жутко безграмотно, и все его грамматические  ошибки исправляли редакционные машинистки.

Если по поводу грамотности еще можно спорить, или оправдываться, то внятно «два слова связать» журналист обязан. Мне в «Вечерней Одессе», куда в студенческие годы приносил заметки, заведующая отделом науки и учебных заведений Ирина Федоровна Пустовойт постоянно говорила: «Над материалом надо мучиться. А у тебя этого не было. Запомни: если ты, когда пишешь, будешь мучиться, то читателю будет легко читать. А если ты будешь писать легко (как попало), то потом читатель будет мучиться».

На четвертом-пятом курсах в «Вечерней Одессе» я печатался довольно активно. Но когда после защиты диплома (я почему-то взял тему — «Термины фотографии в современном русском языке») подошло дело к распределению, то декан совсем забыл, что все практики я проходил в газете, а не в школе. Что такое распределение, сегодняшние студенты, наверное, и не знают — после вуза три года обязательно надо было отработать там, куда тебя пошлют. Нас всех посылали в школу.

Редактор «Вечерней Одессы» Борис Федорович Деревянко мне сказал: «Мы бы и хотели тебя взять на работу, но не можем, по той причине, что газета сама пишет о том, чтобы выпускники доезжали до места распределения».

Направление я получил во Фрунзовский район Одесской области — в среднюю школу села Затишье. Но в районо приехал 30 августа. Заведующий районо мне сказал: «Ты бы еще 31-го приехал!» — «Так, значит, на мое место вы уже взяли учителя?» — «Конечно, взяли» — «Вы подпишете мне открепление?» Но не тут-то было. Зав. районо сказал, что в каком-то другом селе есть восьмилетняя школа, и там учителя все еще нет. «Село хорошее. Оттуда каждый день ходит автобус в райцентр», — расписывал мне заведующий. А я подумал — в райцентр мне зачем из села ездить? Прогуляться? И не говорит, что раз в день — каждый день. С тем я и уехал из Фрунзовки.

Хорошо, что мой товарищ и земляк (из Великой Белозерки Каменско-Днепровского района, а я из Великой Знаменки) Володя Бехтер, окончивший наш филфак (украинское отделение) годом раньше, жил в общежитии один в комнате — его после учебы оставили работать редактором университетской многотиражки «За наукові кадри». У него в комнате я жил еще два месяца — до конца октября.

Все это время, конечно, искал работу — в районных газетах Одесской области. Почти везде нужны были журналисты, но везде просили одну и ту же справочку — открепление от распределения. Тогда с этим было строго. Коль потратила страна родная средства на твое обучение, значит, ты должен три года отработать там, куда тебя страна пошлет.

Один день в том октябре 1977 года я даже проработал в штате городской газеты «Днестровская правда» в Тирасполе.
Как занесло меня в Молдавию? В Бендерах живет мой студенческий товарищ Валера Валавин. Во время экзаменационных сессий мы частенько ездили к нему домой — готовиться к экзаменам — два часа на дизеле от Одессы. Валерина мама готовила нам завтраки-обеды, полдники и ужины, чтоб только не отвлекались. Коронным блюдом, как представлял его Валера, была мамалыга — «Ты такого еще никогда не пробовал!» Ну, да — у нас ее не готовят. Ответный восторг я сдержанно высказывал — к мамалыге Валерина мама подавала нам обильную мясную поджарку. Хотя я сейчас и одной мамалыги отведал бы. Без всякой поджарки.

В Бендеры я приехал, потому что Валера позвал. Его после филфака, где мы пять лет жили в одной комнате в студенческом общежитии, сразу же, без всякого открепления от распределения, взяли на работу в городскую газету Бендер — в «Победу». А Тирасполь почти смыкается с Бендерами, минут двадцать ехать на автобусе. Валера мне позвонил, что в Тирасполе в городской газете тоже нужны журналисты.

Переночевав у товарища, я утром отправился в Тирасполь. Редактором «Днестровской правды» была женщина. Ей я отдал большой конверт, в котором у меня были собраны многочисленные газетные вырезки из одесских «Комсомольської іскри» и «Вечерней Одессы». А она тут же дала мне, так сказать, пробное задание. В Тирасполе, чужом для меня городе, нужно было в одной из школ найти преподавателя НВП — начальной военной подготовки, и написать о нем. Военрука я нашел быстро. И продуктивно с ним поговорил. Мне сказали, что с задания я могу вернуться в редакцию, показали кабинет и стол, где я могу написать материал. Но я не рискнул — попасть в незнакомую обстановку и впасть в ступор? А это весьма вероятно. Я побоялся, что из-за «ступора» — а ну-ка, попадите в совершенно чужую компанию! — или вообще ничего не напишу, или напишу то, что одобрят, но запомнят — проходняк, или вообще выбросят в корзину.

После встречи с военруком с мыслями в голове и записями в блокноте я нашел тихий тираспольский парк. Там стояли круглые, в прямом смысле, столы и вокруг них — удобные топчаны. Вокруг стояла уже золотая осень, и столы были засыпаны золотыми же листьями, кажется, платанов. Выбрав удобный стол, я сгреб с него эти листья, и сел, как за школьную парту. Или как за редакционный стол, за которым мне еще работать не приходилось. Было холодно. Кажется, я курил. Писал. И никто в этот парк не заглядывал — меня не беспокоили. Часа через два материал был готов. Что это было по жанру, до сих пор определить не берусь. Но я его принес в редакцию «Днестровской правды». Вечерело, я уехал в Бендеры.

На следующее утро редактор газеты меня спросила: «Я посмотрела ваши вырезки из одесских газет. Скажите, вас сильно правили?» — «Да практически не правили вовсе», — ответил я. И тут она мне сказала, что «вчерашний военрук» идет в ближайший номер, а я с сегодняшнего октябрьского утра 1977 года зачисляюсь в штат городской газеты Тирасполя, в отдел писем. Тут же она дала мне задание — сходить на спектакль театра кукол из Москвы и к концу дня написать о нем. Я сходил — актеры кукол по сцене носили в руках, тогда это было «авангардом», вернулся в редакцию и написал — уже не в парке, «на ковре из жёлтых листьев», а за своим служебным столом. Но вечером ко мне в кабинет пришла редактор, подписавшая и второй мой материал «с Тираспольщины», и грустно сообщила: «Я прочитала все ваши материалы и просмотрела все документы. Там не хватает одной бумажки» — «Открепления?» -«Да».

На том мы и расстались. Но уже через полгода, когда я работал в районной газете дома, на Запорожье, из Тирасполя пришло письмо — мол, без всяких откреплений возьмем на работу, возвращайтесь! Но я, действительно, был уже дома — в Великой Знаменке, с огорода видна Мамай-гора, а в Каменке-Днепровской, в райцентре, меня взяли на работу — в районную газету «Знамя труда».
«У меня нет открепления!» — кричал я в трубку нашему с Владимиром Бехтером «крестному отцу» в школьной, еще юнкоровской деятельности, ответственному секретарю «районки» Владиславу Шислеру. «Ну и что? Приезжай!» — ответил он. «А кем я у вас буду работать?» — «Какая тебе разница — приезжай!»

Так я и вернулся домой — в Каменку-Знаменку. И в районной газете проработал три года.
О том, что в школу, к которой нас в университете готовили, не попал, я никогда не жалел. Школы я как огня боялся. Что-то у меня случилось с голосом. «Один на один» говорить — пожалуйста. Но если выступать перед аудиторией, то все насмарку — меня никто не слышал. И я представил себе, как зайду в класс, где тридцать учеников, — и… что я им скажу? Кто меня услышит? И как такой «учитель» будет проводить уроки? Мне стало просто страшно.
В конце пятого курса я пошел в нашу студенческую поликлинику — к лору. Его звали Леонид Исаакович, фамилию уже забыл. «С чем пожаловали, молодой человек» — спросил он меня. — «Я хочу, чтобы вы дали мне справку об откреплении — у меня для школы нет голоса». Леонид Исаакович, наверное, уже затурканный подобными обращениями-просьбами, мне ответил все равно довольно обидно: «Вы не можете — хотеть! Вы можете попросить меня…» Короче, он меня даже не осматривал. Просто выпроводил из кабинета, я и сам уже не хотел там задерживаться.

На следующий день в редакцию «Вечерней Одессы» к Ирине Федоровне Пустовойт, заведующей отделом науки и учебных заведений, где сотрудничал, я пришел расстроенный. А она искренне хотела мне помочь, хоть и ругала частенько, но уже видела, что меня можно взять на работу в газету. И тут она предложила такой вариант: «Я недавно брала интервью у оперного певца Николая Огренича, — он был тогда всесоюзной звездой. — Хочешь, договорюсь с врачом Одесского оперного театра, который проверяет и лечит голосовые связки певцов?» Ну, да — хочу.

Кабинет лора оперного театра был на первом этаже в полуподвальчике. Пожилая и доброжелательная женщина, по протекции Ирины Федоровны, приняла меня приветливо и дружелюбно. Горло начала смотреть, а потом и спрашивает: «Молодой человек! Вы кто будете по профессии?» — «Вроде как учитель — русского языка и литературы». — «Так вот я хочу вам сказать, что с такими голосовыми связками учителя обычно заканчивают свою карьеру. А вы только собираетесь ее начинать!» — «Да ничего я не собираюсь!» Добрая женщина-врач выписала мне какую-то справку, но сказала, что с ней я должен обратиться в нашу студенческую поликлинику — только там лор-врач может, на основании этой справки, вынести окончательный вердикт.
Я вспомнил Леонида Исааковича: «Вы не можете — хотеть! Вы можете попросить меня…» Короче, после этого и хотеть, и просить мне просто расхотелось. А слова лор-врача из оперного добавили какой-то внутренней убежденности и уверенности — я ж не просто симулянт, я советскую школу подвести не хочу! Своим «неучительским» голосом.

«Мемуар» 2-й.  Не симулянт, просто  школу подводить не хотел

1969 год. Великая Знаменка. Восьмой или девятый класс — с соседом Колей Дорошенко, за моей спиной в берете, мы на лодке направляемся в сторону Мамай-горы

«Мемуар» 2-й.  Не симулянт, просто  школу подводить не хотел

 В восьмом классе. Примерный комсомолец. Это тогда я подумал, что вполне уже могу работать корректором. А что там такого сложного! «Жи» и «ши» пишутся с буквой «и»

«Мемуар» 2-й.  Не симулянт, просто  школу подводить не хотел

На службе. Это военные лагеря — после третьего курса, в Белгороде-Днестровском. Неделю мне не могли найти сапоги 46-го размера, поэтому я прохлаждался в туфлях

«Мемуар» 2-й.  Не симулянт, просто  школу подводить не хотел

1973 год. На фольклорной практике в Савранском районе Одесской области — мы жили в местной школе. Рядом со мной Женя Огаренко — сейчас он директор колледжа при Одесском университете
(Продолжение следует)